Как прекрасна погибель твоя, ничего не принесший ноябрь.
Как мучительно праведно кто-то звонит по тебе, набирая мой номер.
А на спинке скамейки в Измайловском дворник про жизнь накорябал -
Рок-н-ролл, дескать, жив, - ну а Цой-то ведь всё равно помер.

Ты снимаешь перчатки из шерсти и тщательно дуешь на пальцы,
Ты в вагоне метро всё пытаешься тщетно сбежать и, возможно, согреться.
Ты впиваешься в Старый Арбат взглядом юного южноуральца,
Что пока что умеет вбирать каждый шаг свой не в сумку, а в плеер и в сердце.

Силуэт твой осыпется магнием кадра на чьей-то сетчатке,
И вагоны метро разгоняются, мчатся. И пусто в последнем вагоне.
А тепло, что скрывается пОд шерстяными перчатками,
Скоро выльется гибкой желанною ртутью в мои же ладони.

Хули ты корячишься, - говорит Москва. Хули, - говорит Москва, - ты прогибаешься? Зачем взваливаешь себе на хребет вечность и пару роликовых коньков впридачу? Объясни, - говорит Москва. Растолкуй мне, дуре белокаменной. Ну просто по-человечески скажи - ради какого такого хрена ты рвешься,  так тебя-перетак да две пересадки на кольцевой тебе в жопу!
Я говорю - да елы-палы, как не рваться-то тут, как не взваливать, как виселицу самой себе не стругать, если я так привыкла? Как мне к амбразуре не становиться, если больше-то некому? Как мне с ума-то не сходить ежечасно, ежели всё - ну буквально всё - на мне висьмя висит как штаны на жопе похудевшей?
Москва говорит - ну что ты, право слово, занудничаешь тут как кришнаиты на Арбате?! Что ты за комедию в "Ленкоме" тут мне устраиваешь?! Что ты мне тут церетелевские громады страданий своих возводишь?
Я, - говорит Москва, - побольше тебя пожила и побольше тебя повидала. И несчастий, - говорит Москва, - на мне куда как больше висло. И ведь не орала я, я не вскакивала по ночам, не металась в поисках житейских.  А ты хули всё тащишь на себе? Почему в одиночку всё прешь?
Я Москве говорю - да ладно, мол. Никогда вы, стариканы, молодежь не поймете. Никогда метаний их не постигнете. И не надо тут мне перед носом Третьяковской галереей размахивать. Я тебе, бля, не девочка с персиками.
Не оттого трудно мне, - Москве говорю, - что тащу я НА себе всё. А потому тяжело, - говорю Москве, - что В себе ношу многое.
Все камни твои, все твои мостовые, все дома твои-новостройки, все вокзалы твои, все ступени твоих театров да магазинов пру  В себе я. Под тяжестью тебя одной, Москва, горбачусь.
Мне не вынести тебя, - говорю Москве. Оттого, что тяжела ты, как весь Земной шар, как весь мир наш.
Потому что ты и есть - весь мир мой. 
Оттого, что ты любовь моя. И тяжела ты, милая, равно как и все взаимные любови.

 

"Здравствуй, товарищ Галиева! Москва наконец-то затекла в меня и заломала руки. До кайфа больно. Я теперь - циничный хозяин всего происходящего. Я - хозяин всех этих положений. В сентябре особенно хочется быть жестоким, не так ли? Ведь это МОЙ сентябрь, Галиева. Ты сама мне его выбрала. Передай привет Бельскому. Скажи, что пора дорожать или хотя бы знать себе истинную цену. Я - знаю себе цену. Цену аутсайдера... "
сентябрь, 2002 год





"Здравствуй, Нелюбимая. Помнишь мою серую сумку, которую ты все порывалась испинать ногами? Так вот, плачь и срывай маски - я расписал ее своим безупречно синим маркером. Теперь все эти странные люди в вагонах метро шарахаются от твоего мужа еще усерднее, чем прежде.
Ты верно сказала в аэропорту - таким как мы, нет места среди нормальных. Мы - изгои. Изгои, которые выше всех этих умиротворенно-бытовых принципальностей. Какая разница, сколько там денег в моем кармане? Главное - нахальная рожа. Главное - нарисованные глаза. Только это и важно..."
ноябрь, 2002 год




"В Челябинске я как-то сразу понял, что мог бы жить и в провинции, бросив свою маленькую злую Москву. Но не дольше месяца, пожалуй. Мне ведь необходимо по ночам шататься по подворотням, сжигая тексты через три минуты после написания. Это и есть моя морфическая Судьба, Дана Рустамовна..."
февраль, 2003 год





"Привет, Гал. Начну с того, что поспешу в лучших своих поднасирательских традициях разрушить твои декорации, сообщив о том, что ты Сане на самом-то деле очень понравилась. Ну а мне, в свою очередь, понравилось то, что ты согласна меня ждать из армии в санином подъезде. Кстати - насчет армии! Я кинул себя на пол два раза и побился головой об стену родительского непоимания, но твердо решил, что буду топать своими кривыми ногами по плацу, вот так-то. Вытри свои фальшивые слезы, нелюбимая моя, и пойми, что у меня нет покуда другого выхода - не в офис же мне идти вкалывать?! Ну не создан для такой жизни. Из меня даже водитель трамвая не получится, да и хер бы со мной..."
ноябрь, 2003 год




"...рад, что тебе понравился МПГУ. Сам едва не нажираюсь в хламину каждый раз, когда думаю, что с этими обшарпанными стенами связана моя будущая профессия. Ты (как это ни муторно сознавать) снова оказалась права. Ни один театр не стоит ощущения "по ту сторону парты". А с водителем травая придется пока подождать. Пока что будем читать Борхерта и курить красную "Яву" в ночных переходах. Благо нам с Федом мало для счастья надо".
февраль, 2004 год






"...а для семьи я никогда не созрею, так что если еще раз увижу твои фальшивые сопли - лично тебе намотаю их на кулак. Скажи спасибо за то, что вообще приезжал. Ах да, забыл сказать - Буров меня все-таки встретил. Так что, вопреки твоему театральному писку, дружба - это важнее карьеры. И уж подавно важнее семьи. Тем более, в твоем понимании этого слова, товарищ зареванное уебище".
апрель, 2004 год



"...Мне ведь действительно жаль, что Москва тебя обломала. Но это не твоя вина. Надо как-то дальше дышать. Надо играть в ежевечернюю игру "Сам себе хирург". Надо штопать вскрытые вены. Ты же сильная (по крайней мере, создаешь такую видимость). Значит, поднимайся. И не забудь коленки отряхнуть. Поднимайся, Гал. Мне без тебя здесь как-то не так".
август, 2004 год



"...и спасибо за железную дорогу. И вообще - за то, что подняла меня. Это просто усталость берет свое. Мне бы выспаться. И чтобы, пока я сплю - в меня кто-нибудь верил".
ноябрь, 2004 год



"...вот и живи с Курским, раз так тебе необходимы все эти офисы. Но только запомни, что Москва - это совсем другое. Раз уж влезла в эту Москву, будь добра играть по правилам терртории. А вот я работаю курьером и ни от кого не-за-ви-шу. Это последняя смс, больше нет ни денег, ни желания. Спокойной ночи, город".
июль, 2005 год




Это ты стоишь на лестнице - автор всех этих писем в косо разорванных конвертов и давно стертых смс-сообщений.
Это ты улыбаешься со всех фотографий и звучишь со всех заезженных мной аудио-кассет. Это ты сто раз уничтожен и переписан.
Это ты вытаскивал меня из всех луж и колдобин.
И ты - не мог измениться. Потому что ты, меняя маски, не умеешь меняться.

Ты просто сейчас вдохни, выдохни и поднимайся. Потому что человек, который столько лет так высоко летал, не может упасть так низко. Потому что такие, как ты - не падают. Ты просто вытри всю эту влагу с лица (что это - морские брызги, кровь, слезы?) и вставай. Руку я подавать тебе не буду. Потому что после того, что я тут напечатала, я проcто отсеку себе правую руку. И у меня просто больше не будет руки.
...А ты - вставай. Просто вставай.

О́сень — время года между летом и зимой. Состоит из трёх месяцев: в Северном полушарии — сентября, октября и ноября, в Южном — марта, апреля и мая. Осень — переходный сезон между зимой и летом, что заметно в конце марта (Южное полушарие) или в конце сентября (Северное полушарие), когда становится видно уменьшение светового дня. В отличие от календарной, астрономическая осень наступает позже — во время осеннего равноденствия 22 или 23 сентября (в северном полушарии) или 20 или 21 марта (в южном полушарии) и продолжается до зимнего солнцестояния (21 или 22 декабря в северном полушарии, 20 или 21 июня в южном полушарии).
(Научный словарь, стр. 24)

Осень - это три раза вокруг Новодевичьего монастыря, разлитая банка пива возле гаража, мама говорит, что все еще будет, недописанный текст, руки глубоко в карманах, сон про дыхание над ухом на скошенном лугу, запах горячего шоколада, если-бы-ты-была-вовсе-не-ты-ручей, сезонный молочный коктейль в Маке на Чистых, Чехов в сумке, переход закрывается раньше часа ночи, в вагоне вечерней электрички не зажегся свет, новая черная кофточка с открытыми плечами, у ворот закрытого рынка валяется оранжевый апельсин, бром уже не успокаивает, белые гольфы, потому что порванные чулки, дышать полной грудью, ночью на балконе все становится проще.
(Словарь языка Даны Курской, единственно верный словарь Вселенной)